Красноярский писатель Михаил Успенский

Красноярский писатель Михаил Успенский трижды становился обладателем премии "Золотой остап". От остроумной пародии до лихой забористости, от тонкой иронии до бесшабашного зубоскальства - юмор Михаила успенского не знает границ и бъет без промаха.

"Чугунный всадник"

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Наука юношу питала

Академик Фулюганов Диавол Христофорович на самом деле, по идее, был Иаков, так его назвали родители, но глухой и вредный писарь, которого собрались гнать из волостного правления, решил напоследок напакостить, да и написал в свидетельстве «Диавол» вместо «Иаков».
Когда спохватились, уже началась революция, и отец решил, что имя пущай подождет. В случае чего сойдет за антирелигиозную пропаганду. А тут еще сосед, Макар Страмцов, назвал сына Жупелом – одно к одному.
Маленький Диавол родился естествоиспытателем. Причем любил испытывать такое естество, чтобы и живое было и чтобы в лоб от него за такие испытания не заработать. Сперва мучил котят, но котята царапались, а другие ребята колотили самого мучителя. Поэтому сверстников он стал сторониться, уединялся в лес, где обратил свое неокрепшее внимание на муравейники. Если муравейник поджечь, то будет очень интересно. А еще можно целый день дуть квас и терпеть, а потом побежать опять-таки к муравейнику и устроить всемирный потоп. Так эти муравьи начинают беспокоиться, так шебутятся, что душа радуется! Вот душа Диавола Христофоровича все детство и прорадовалась, благо родители его работой не утруждали, да и себя тоже, поскольку жили исключительно за счет собственной бедности. Кроме того, они не без оснований считали сына полудурком. Но Диавол Христофорович полудурок-то был полудурок, а себя понимал. Когда в его пользу конфисковали у соседа штаны, он в этих штанах сразу дунул в город без всякой грамоты, зато со справкой о беднейшем происхождении и поступил на рабфак, а потом и в институт с насекомым уклоном.
Ему было скучно слушать на лекциях, что там насекомые едят да как дышат. Считать им ручки и ножки он оставил схоластам-космополитам. Вместо курсовых он писал, как уж мог, заявления на профессоров, уличал их в политической близорукости и классовой слепоте. Неуличенные принялись ставить Фулюганову отличные оценки по всем предметам.
Наконец пришла пора диплома. Диавол Христофорович сперва попробовал оставшихся профессоров ущучить, но ему объяснили сведущие люди, что диплом должен быть не о преподавателях, а о самих насекомых. Тут Фулюганов неволею вернулся к муравьям.
Весь преддипломный период он провел в подмосковном лесу. Чтобы прокормиться, нимало не страшась, забирался в опечатанные дачи, поедал соленые грибы и варенья, страдал поносом и даже оброс бородой, хотя походить на мужика или ученого в то время было ни к чему.
Его дипломная работа прогремела в энтомологии, как выстрел «Авроры». Дело в том, что Диавол Христофорович обнаружил у муравьев не какие-нибудь новые усики или жвалы, а зачатки коммунистического мировоззрения! Оппоненты хотели что-то вякнуть, но куда против такого-то попрешь!
Зато газеты сразу откликнулись и отметили, что вот двести лет горе-ученые даром пялили глаза на букашек и козявок, а не заметили тесной связи мира членистоногих с повседневной революционной практикой, пытались отсидеться на общечеловеческих позициях. Дипломная работа Диавола Христофоровича была провозглашена кандидатской и увенчана премией, и под начало ему отдали целый отдел.
Теперь предстояло объяснить, откуда мураши набрались высшей премудрости. Сперва Фулюганов предположил, что мураши ползали-ползали да и наползли на оставленную кем-то в лесу брошюру «О диалектическом и историческом материализме». Содержание брошюры настолько потрясло даже неграмотных жалящих перепончатокрылых, что они немедленно пустились на поиски остальных трудов данного автора и преуспели в этом, а потом организовали свою жизнь на новых основаниях.
Поскольку Диавол Христофорович уже создал в науке новую школу, нашлись и гады, пожелавшие встать во главе ее вместо Фулюганова. Они решили сожрать молодого гения, заявив: не для того вождь напрягал голову, чтобы трудам его валяться по лесам и полям, а не в сердце каждого советского человека. И товарищ Фулюганов неправильно ориентирует насекомых, чье классовое сознание еще не окрепло и в значительной степени остается подверженным влиянию всякого рода мелкобуржуазных уклонов.
Фулюганов научно возразил, что мураши, конечно, мелкие, но не мельче некоторых, что классовое сознание присуще им искони, так как они – насекомые общественные, чего нельзя сказать об оппонентах-индивидуалистах. А брошюрки по лесу разбросали кулаки и подкулачники, и он, Фулюганов, готов хоть сейчас назвать их преступные приметы и даже фамилии.
Противники возразили, что кулаки и подкулачники, в таком случае, сыграли несвойственную им роль пропагандистов-агитаторов, а это – обеление кулака и подпевание ему.
Тут в большой жизни обнаружилось головокружение от успехов, на обе тяжущиеся стороны было прицыкнуто сверху. Брошюрная версия забылась, ее место заняло предположение, что на муравьев оказали самое благотворное воздействие звуки репродуктора с расположенной поблизости от контрольного муравейника дачи. Научные враги и тут не растерялись: выяснили, кому принадлежала дача, и заявили, что из логова омерзительного двурушника могли раздаваться разве что призывы, способные толкнуть сообщество муравьев в объятия социал-фашистов всех пастей сразу.
Диавол Христофорович испугался, но выяснил от своих не успевших разбежаться учеников, что главарь противников занимается исследованиями капитально и даже голые ноги в муравейник пихает, чтобы одновременно изучать и лечить ревматизм. Диавол Христофорович написал в органы, что в муравейнике у оппонента спрятана вражеская радиостанция, а на ключе он работает большим пальцем правой ноги. Карательные органы в муравьиную кучу не полезли, они тоже не все дураки, но ревматического оппонента быстро увезли в места, способствующие развитию этой болезни. Школа Диавола Христофоровича восторжествовала: о возможных источниках и составных частях муравьиного мировоззрения никто уж более не заикался.
Фулюганов брал десяток здоровенных черных муравьев, бросал их в жилище мелких красных (названия по-латыни подбирали ассистенты) и наблюдал, как хозяева с пришельцами расправляются. «Вот видите,– говорил он,– как сама природа подтверждает тезис об усилении по мере приближения!» Правдашние ученые сказали, что муравьи, мол, разных пород, вот и грызутся. На что Фулюганов гордо ответил: «Мы вот тоже всякие бываем – и русские, и туркмены, и некоторые даже евреи, но рушить нашу великую дружбу никому не дано!»
В заботе муравьев об яичках он видел много общего с дошкольным воспитанием. Иногда вспоминал про давние испытания огнем и мочой, а следовавший за этим переполох по-научному характеризовал как энтузиазм.
Муравьев он оставил за собой, а пчел, например, уступил ученикам, потому что они больно покусать могут. У пчел открыли не только коммунистическое мировоззрение, но и элементы колхозного строя, социалистического соревнования и непримиримой борьбы с тунеядством. Был обнаружен даже язык пчел в виде танца. Один сотрудник, желая превзойти учителя, попытался с помощью этого танца внушить пчелам лозунг «Первая заповедь улья – сдать весь мед государству!». Целый день подпрыгивал, кружился и жужжал на всю пасеку, а когда пчелы наконец доперли, что он пропагандирует, они забили его жалами мало не до смерти.
Мстительный сотрудник - решил, что за пчелами, так как у них берут взятки, нужен глаз да глаз и особые уполномоченные, следящие за укрытием излишков меда. Он стал искать классово близких себе насекомых и нашел, мерзавец, варроатозного клеща. Он снабдил клеща всеми полномочиями и разослал по пасекам на манер двадцатипятитысячников. Никакой работы умный клещ вести не стал, а стал он жрать пчелиную детву и губить целые семьи. Оттого нынче дорог мед.
Расплодившиеся ученики накладывали лапу на всю природу. В кладках лягушачьей икры, например, обнаружили все восемь признаков стахановского движения. Всерьез начали поговаривать о приеме в партию наиболее высокоорганизованных млекопитающих для сбора взносов молоком, мясом и шерстью.
Чтобы не показаться отставшим от жизни, Диавол Христофорович сообщил, что классовое чутье присуще муравьям в мировом масштабе, что есть надежда найти с ними общий язык – язык революции – и даже создать муравьиный Коминтерн. А что? В Бразилии, например, муравьев такая пропасть, что они все джунгли в страхе держат, но это пока протест неосознанный, стихийный, а ну как его направить? Но тут и настоящий-то Коминтерн стали зорить не хуже муравейника. А потом началась война, и Диавол Христофорович, с почетом эвакуированный, принялся в Средней Азии за термитов, хоть они противные и не родня муравьям. Они классово чуждые насекомые и заброшены к нам по ленд-лизу. У себя на исторической родине, в Африке, они строят циклопические сооружения, как учит нас Жюль Верн. Так пусть и здесь строят, решил Диавол Христофорович. Только строят пусть не свои дурацкие термитники, а укрепрайоны.
Сотрудники Фулюганова, благословляя академика за броню, бросились собирать термитов. А в качестве вологодского конвоя академик решил приставить к насекомым ворон. Воронам при этом подрезали крылья, чтобы не улетели в самоволку.
Но глупые вороны наклюются термитов от пуза и дрыхнут себе на полигоне, а расконвоированные термиты расползаются и грызут автомобильные покрышки: им все равно, они и резину переварят.
Кошка скребет на свой хребет. Наскреб и Диавол Христофорович. Своими бесчеловечными опытами он все-таки пробудил в термитах подлинные зачатки разума и острое чувство мести. Мало того, вредительские насекомые стакнулись со своими покалеченными тюремщиками и на загривках вполне здоровых молодых птиц совершили массированный десант на Москву, куда к тому времени отбыл из эвакуации академик Фулюганов.
Ни о чем наш Христофорыч не подозревал, отпраздновал Победу, в дело которой внес непоправимый вклад, стал похаживать по женскому полу, принял участие в подготовке к исторической сессии ВАСХНИЛ. Он к тому времени обнаружил чувство социальной справедливости у колосьев ржи («Матушка рожь кормит всех сплошь») и собирался с этой позиции переплюнуть Трофима Денисовича. Но тут...
Словом, сначала у него пропал паспорт. Что же, Фулюганов человек известный, в паспортном столе откозыряли и велели скоро ждать новый. Но вместо нового паспорта появились новые неприятности. Оказалось, что исчезли вообще все документы, подтверждающие его незаурядную личность или в какой-то степени ее касающиеся. С полок библиотек пропали все научные труды. Правда, нет худа без добра: в архивах НКВД сгинули доносы врагов. Но ведь и собственные исчезли! И прекрасных характеристик не стало! «Самозванец какой-то, – стали поговаривать коллеги в академических ермолках.– Без роду, батенька, без племени – вон шнобель какой!
Убил, наверное, настоящего Фулюганова, все открытия присвоил, а труп расчленил».– «Да я ваш, братцы! – доказывал Диавол Христофорович.– Вот и протокол соответствующего заседания...» Но как раз протокола-то и не было. В газетах, сообщавших о наградах Фулюганова, торчали дыры. Это, ясное дело, поработали термиты – крепко же он их обидел!
В таких условиях воспрянувшим врагам ничего не стоило уничтожить академика и отправить в Заведение.
Кузьма Никитич обрадовался, что у него теперь настоящий академик и лауреат, и назначил Фулюганова командовать всей научной частью, несмотря на то что по возрасту это право принадлежало пушкинисту Рогозулину.

Я его видел (Успенского, а не всадника ), толстенький такой в панаме гулял (дело летом было). Правда, мне уже потом объяснили, что это он был. Живёт в академ городке.

Всем любителям фантастики читать безальтернативно! В инете все его книжки есть.

[Мерцана]

Значит " Приключения Жихаря" он написал!? Я в восторге!!! И смешно и захватывающе!
Давно уже таким запоем не читала!

[DrDanilov]

читать его надо на бумаге лежа на диване, и лучше днем - а то пол дома разбудете от других его работ не в особом восторге, а вот жихарь меня поразил великолепно

У меня недавно появилась эта вещь. Выдержка -

...Первая чарка - за батюшку-царя Патифона Финадеича! - хором воскликнули паны-ляхи: во время Восточного Галса они становились патриотами тошней любого ерусланца.

...Покуда морской напиток, выгнанный из гороховой браги, льётся в молодые и голодные желудки, стоит сказать несколько слов и про Патифона Финадеича и объяснить, откуда взялись Галсы.

Молодой царевич Патифон, рано осиротев (не без помощи нескольких верных друзей), возмечтал сделать Еруслань великой морской державой на гишпанский либо аглицкий манер. Нарядившись простым Великим князем, он поехал в город Бристоль, но не доплыл туда по причине лютой морской болезни и вынужден был остаться на континенте. Тогда он накупил на все деньги книг по морскому вопросу, воротился домой и начал их изучать.

Познав корабельное дело, солнечную и лунную навигацию и основы каботажного плавания, он решил перейти к делу, прокопав до ближайшего моря канал, чтобы Солнцедар стал портом ста пятнадцати морей. Тем более что половина работы была уже сделана: глиняный карьер, вырытый ещё во времена Жмурика-Строителя, был сам по себе уже вполне готовой гаванью. Могила предка при этом должна была уйти под воду.

Бояре ворчали, что Еруслань не потянет столь дерзкий замысел: не хватит ни сил, ни людей. Не лучше ли жить, говорили они, как пустынные арапские владыки - лошадей заменить верблюдами (верблюда же недаром зовут кораблём пустыни), устремиться на Восток, навсегда отвернувшись от западных еретиков. Церковь поддерживала это дело, но с оговоркой: чур, не обасурманиться бы.

Надев на себя костюм аглицкого морского капитана, Патифон Финадеич вышел из дворца и широким шагом двинулся в сторону карьера, помавая в воздухе тяжёлой капитанской тростью. При малом росте ноги у государя росли, казалось, от ушей, поэтому бояре за ним еле поспевали.

На беду, день, избранный царём для закладки порта (он уже и название придумал – Патифон - Харбор), пришёлся на пятницу, и накануне, естественно, прошёл обильный дождичек - как полагалось по календарю.

Глина размокла, и в ней безвозвратно застрял роскошный капитанский левый ботфорт. Это произошло как раз в тот миг, когда царь изящным движением трости стряхивал с него воображаемую морскую пену.

Второй ботфорт удалось спасти - бояре оттащили Патифона к сухому месту, где он, как цапля болотная, унизительно стоял на одной ноге, покуда слуги не принесли ему из дворца валенок, укреплённый кожаной калошей. Капитанские сапоги с отворотами были единственными в Еруслании.

Бояре сразу же загалдели, что потеря ботфорта - плохая примета, что не видать нам моря, как своих ушей, что лучше бы государь сразу их послушал и мечту свою вовремя похерил...

Но великие люди потому и великие, что никогда не херят своих мечт.

Сперва государь распалился царственным гневом и велел боярам тесать острые колы, чтобы потом добровольно на них усесться. Слуги тут же притащили нетолстые брёвнышки и топорики для их заострения. Бояре, кряхтя, принялись тесать концы брёвнышек, но начали внезапно поглядывать друг на дружку и на царя так уж нехорошо, так уж скверно подмигивать, что на Патифона Финадеича, стоявшего в непарной обуви, снизошло озарение. С перепугу, понятное дело.

- Стойте, соратники! - воскликнул он. - Сие есть великий омен судьбы, сиречь предзнаменование! Путь наш лежит не на Запад, куда указывает ботфорт, но и не на Восток, куда устремлён валенок. Путь у нас будет свой, и торить его мы станем как раз посередине, промежду ботфортом и валенком!

Бояре прикинули, что располагается у государя промежду ботфортом и валенком, и глубоко призадумались. Царь нередко посылал их в указанном направлении, но то было лишь в иносказательном смысле...

- Государство наше суть могучий корабль в океане мировой истории, - горячо продолжал Патифон Финадеич. Личико его раскраснелось, усики встопорщились, голосок зазвенел: - А я - кораблю тому капитан. Но хороший капитан не ждёт попутного ветра. Он приказывает идти то левым, то правым галсом. То западным, то восточным. И доводит судно в гавань своей мечты. А по-простому - будем мы склоняться то к ватиканам-еретиканам, то к безбожным басурманам, сохраняя при том свой путь и свою веру...

- Хитро! - восхитились бояре, кивая бородами. Так и стали жить, метаясь из стороны в сторону….

[Нотаха]

ну, невиная девушка сильно грустно кончилась. вот белый хрен в конопляном поле-эт даа
а еще-"посмотри в глаза чудовищ". Успенский же не только на хихи умеет развести.а и подумать заставить

где-то была его книжка "Хрен в конопляном поле"